ierei | АКЕДИЯ - УНЫНИЕ. Иеромонах Габриэль Бунге. Заключение.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Наши экскурсы в мир духовного учения Евагрия, как может показаться, завели далеко в неизведанные и диковинные края. Но это впечатление обманчиво. Уныние, как его представляет Евагрий, - чрезвычайно сложное и противоречивое явление, своего рода перепутье. Оказавшийся здесь должен совершить духовный выбор: либо ступить на путь, который рано или поздно приведет его к смерти, либо - идти по дороге жизни. Депрессия может знаменовать собой как конец, так и начало подлинной жизни.

Уныние - это порок, страсть, от которой человек в буквальном смысле слова страдает, как и от любой другой болезни души. И как всякая страсть, своими невидимыми корнями она глубоко уходит в «самость» (себялюбие), в болезненную и разрушительную замкнутость в самом себе, которая может принимать тысячи разных обличий и в конце концов убивает в человеке самую способность любить («О, самость, вселенская ненавистница!» - восклицает Евагрий). Свои силы она черпает в иррациональном вожделении, отчуждающее желание которого по самой своей сущности никогда не может быть удовлетворено до конца:

«Ты никогда не утолишь вожделения. Подобно тому, как у гневливых непрестанно и по любому поводу вырабатывается желчь, уже независимо от пищи, которую они принимают, точно так же, у того, кто идет на поводу своихвожделений, будь то при вкушении пищи или при виде вещей, существенно возрастает вожделение» (458).

Невозможность удовлетворить эготическое вожделение самости объясняется тем, что по самой своей сущности оно противоприродно :

Fecisti nos ad Te, Domine, et inquietum est cor nostrum donec requiescat in Te.
(«Ты сотворил нас для себя, Господи, и неспокойно сердце наше, доколе не успокоится в Тебе») (459).

Само естество Бога, для которого был сотворен человек, - любовь; взаимная любовь ипостасей Пресвятой Троицы обретает свою полноту в безусловном принесении себя в дар.

Евагрию наряду с этим хорошо известно желание, направленное к Богу, о котором он тоже говорит как о ненасытном (460). Однако эта ненасытность совершенно иной природы. Она не связана с бренностью того, что вожделенно и что никогда не в состоянии утолить жажду сердца, а объясняется ограниченностью самого человеческого существа перед лицом Бога. Так, Евагрий пишет:

«Существует ЕДИНОЕ желание, благое и вечное, - желание подлинного познания; и говорят, что оно неотделимо от ума» (461).

(458) J. MUYLDERMANS. Évagre le Pontique. Les 'Capita Cognoscitiva ' dans les versions syriaques et arméniennes II Le Muséon. 1934. ' 47. P. 101. n° 14.
(459) АВРЕЛИЙ АВГУСТИН. Исповедь 1,1.
(460) Centurien Suppl. 53.
(461) Kephalaia Gnostika IV, 50.

Это желание присуще уму и устремляется к Богу - Fecisti nos ad Te, Domine - оно обретает удовлетворение и блаженство именно в той неудовлетворимости, которая происходит
от безмерности самого Бога. И парадоксальным образом Евагрий говорит:

«В ЕДИНСТВЕ (Бога и сотворенного ума) ... царствует неизреченный мир, и лишь голые умы вечно насыщаются этой ненасытностью» (462)...

Этот «неизреченный мир» напоминает собой «мирное состояние и неизреченную радость», которые воцаряются в душе после победоносной брани с унынием.

Совершенно иначе обстоит дело с эротическим вожделением. Невозможность испытать удовлетворение, чувство обманутости в своих смутных желаниях неизбежно погружают нас в печаль, а затем порождают чувство разочарованности и опустошенности, за которыми немедленно наступает уныние. Именно поэтому любой «помысел» может послужить поводом к унынию в той мере, в какой все помыслы связаны с «плотскими похотями». Их подлинная природа состоит в «самосозидании» (463). Не во всем совпадая друг с другом, печаль и уныние до такой степени родственны, что у Евагрия они нередко выступают как взаимозаменяемые понятия.

Однако, в отличие от печали, уныние вызывает одновременное продолжительное возбуждение двух иррациональных частей души: яростной и вожделеющей. Итак, уныние парадоксально: в нем сосуществуют фрустрация и агрессивность. Оно, подобно двуликому Янусу, смотрит назад и вперед - не довольствуется настоящим и вожделеет будущего. Этим объясняется противоречивый характер его крайних проявлений: апатии и чрезмерной активности. Являя собой смешение и конечный итог в сущности всех страстных «помыслов», оно может быть долговременным и, в конце концов, оборачивается различными формами психической депрессии, которая может привести к самоубийству, этой последней попытке бегства.

(462) Kephalaia Gnostika Ι, 65.
(463) 1 Кор 14:4.

Поскольку наиболее характерным проявлением уныния является именно склонность к бегству, в самых различных формах, все лекарства, которые прописывает Евагрий, можно свести к одному — терпению. Терпение может полностью исцелить от этой болезни — чрезмерного себялюбия. Ибо терпеть - означает не сдаваться под натиском иррациональных желаний. Максим Исповедник в своих «Сотницах о любви» почти дословно повторяет то, что пишет Евагрий; совершенно справедливо в связи с этим он приводит слова Христа: «Терпением вашим спасайте души ваши» (464).

Однако это терпение не имеет ничего общего со слепой покорностью, скорее оно представляет собой осознанное ожидание Бога. Ибо выйти из инфернального круга уныния можно только тогда, когда человек способен проломить брешь в темнице собственного «Я», своей безысходной обособленности, чтобы открыться навстречу подлинно личностному существованию для другого, и тем самым открыть свое сердце для подлинной любви - вновь обрести себя самого в даре другому. Но собственное лицо человек открывает для себя лишь во встрече с ипостасным Богом, в Котором заключено и скрыто все сущее, и поскольку Бог есть любовь, только истреча с Ним может окончательно исцелить от болезненной самости, этой жалкой боязни потеряться в принесении самого себя в дар.

(464)Лк 21:19.

Другие целебные средства так или иначе связаны с терпением и тоже ориентированы на непосредственную личную встречу с Богом. Среди них Евагрий называет слезы, которые смягчают наше сердце, - это «слезы пред Богом». Отныне человек плачет, уже не скорбя о самом себе, от жалости к себе, но плачет пред Богом, исповедуя ожесточенность своего сердца в надежде избавиться от нее благодатью Божьего милосердия.

Единственный смысл антиррезиса, противостояния козням искусителя состоит в том, чтобы разомкнуть железные оковы собственной замкнутости силой Слова Божия, чтобы вырваться из оков нескончаемого монолога с самим собой к освобождающему диалогу с Богом. В предисловии к «Антиррезису» Евагрий в качестве высочайшего образца приводит самого Христа, Который в пустыне отказался принять ложное обличие земного Мессии, столь изощренно предложенное Ему искусителем, и явил Свое божественное мессианство, прибегая к Слову Божию.

Для христианина упражнение в смерти состоит в том, чтобы представить в уме последний миг, когда ты неминуемо встретишь Господа лицом к лицу. Ибо все предстанут пред Ним - и тот, кто пламенно ожидал этого часа, и тот, кто всю свою жизнь старался его избежать. «Умирание» состоит в подлинном осознании преходящего характера земного бытия, поскольку все соотносит с Богом и тем самым не позволяет человеку замкнуться в самом себе.

Если уныние действительно «удушает» (465) личность отъединенностью, можно легко представить себе, что ее преодоление ощущается как внезапный «прорыв» к подлинно личностному бытию. На смену смертельному отчаянию и беспомощности вдруг приходит глубокая умиротворенность и неизреченная радость - предвкушение того мира, который Христос обещал апостолам накануне Своих страданий (466) и который Воскресший в пасхальное утро сделал нашей реальностью (467).

(465) Praktikos 36
(466) Ин 14:27; 16:20.
(467) Ин 20:19.

Не так как мир сей якобы дает, а как может дать только Тот, Кто и является «миром нашим» (468) - вот в некотором роде последний шаг бесконечно малого человека к бесконечно великому Богу. Тогда смертное существо от земли сей утвердит стопы свои в таинственном «месте», которое Евагрий называет «молитвой», «созерцанием» или «познанием» Бога, богословием или «Богомудрием», что в данном случае суть едино. Ибо для Евагрия молитва в глубочайшем смысле есть

собеседование ума с Богом,

нескончаемая доверительная беседа между личностью человека и личностью Бога (469), выражение безграничной любви к Богу, Отцу нашему (470), любовь-вожделение, которая не перестает расти никогда (471), и не имеет границ познание, которое в силу бесконечности Познаваемого всегда остается радостным неведением (472).

К тому, кто стремится творить именно такую молитву, в заключительной главе «Слова о молитве» Евагрий обращается со следующими словами:

(468) Еф 2:14.
(469) De Oratione 3.
(470) De Oratione 54.
(471) De Oratione 118.
(472) Kephalaia Gnostika III, 88; III, 63.

«Когда предстоя в молитве, ты окажешься превыше всякой другой радости, тогда действительно обретешь, наконец, молитву» (473)

О созерцателе он не менее парадоксальным образом говорит:

«Монах тот, кто от всех отделясь, со всеми состоит в единении» (474).

Таких «Монахов» в исконном значении слова, обретших свою целостность, можно встретить повсюду, и не только в пустыне. Они вышли за пределы своих ложных «Я», разбили оковы самости, этой «вселенской ненавистницы», и обрели самих себя, всех и вся в Боге. Такой «монах» действительно не «от мира сего», но, тем не менее, и не «чужд миру»: он ближе к миру и к своим братьям, чем они сами к себе.

Как бы это ни выглядело парадоксальным, лишь один шаг отделяет уныние от самых высот мистической жизни, «скрытой со Христом в Боге» (475). Но как нелегко решиться на этот маленький шаг! И никто не может заставить, и многие - увы! - делают его в противоположном направлении - не к жизни, а к внезапной или медленной смерти посреди суеты развлечений мира, лишая себя того единственного опыта, который только и стоит приобрести в этой жизни. Им, может быть, и надо-то было всего лишь часок переждать в молчании.

(473) De Oratione 153.
(474) De Oratione 124
(475) Кол 3:3.

Пойди, народ мой, войди в покои твои
и запри за собой двери твои,
укройся на мгновение,
доколе не пройдет гнев;
ибо вот, Господь выходит из жилища Своего. (476)

Этот шаг за пределы самого себя каждый должен совершить сам, и все же мы не в одиночестве, ибо несть числа тем, кто уже совершил его до нас. Конечно, сначала, может, предстоит пройти через «ночь» и «небытие», которые описывают Исаак Сирин, Иоанн Креста и многие великие мистики, но именно в средоточии этой «тьмы» внезапно воссияет над гобой свет не от мира сего.

И если тогда несчастное и сокрушенное человеческое существо вслед за Антонием Великим, отцом монахов, обратит к Господу вопрос, полный изумления и упрека:

«Господи, где Ты был? Почему не явился вначале, чтобы положить конец моим страданиям?»

Тогда услышит он этот странный и таинственный ответ:

«Я был здесь, Антоний, но ждал, чтобы видеть твою борьбу» (417).

Ибо Бог настолько любит Свое создание и уважает его свободу, что оставляет за человеком право и возможность самому совершить этот последний шаг навстречу к Нему.

(476) Ис 26:20-21.
(477) ATHANASIUS, Vita Antomi 10. Русский перевод жития Антония Великого см. в кн.: СВЯТИТЕЛЬ АФАНАСИЙ ВЕЛИКИЙ. Творения в 4-х томах. Т. III. M : Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1994. С. 178-251.