![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
ierei
Никодим, приходивший к Нему ночью, будучи один из них, говорит им:
судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?
На это сказали ему: и ты не из Галилеи ли? рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк.
И разошлись все по домам. (Ин. 7. 50)
ГЛАВА XXIX
ПАЦИФИСТСКИЙ СОБОР
Диалог и свободное исследование, проповедуемые Собором, о чём я вам говорил выше, являются характерными симптомами либерализма II Ватиканского Собора: захотели изобрести новые методы апостольской деятельности среди нехристиан, отказавшись от принципов миссионерского духа. Вы можете обнаружить здесь то, что я назвал отступничеством принципов, характеризующим либеральный дух. Но либерализм, который насквозь пропитал Собор, пошел гораздо дальше. Он дошел до предательства, подписав мир со всеми врагами Церкви. Захотели провести пацифистский Собор.
Вспомните, как Иоанн XXIII в своем выступлении на открытии Собора представил новую позицию, которую отныне должна будет занимать Церковь по отношению к заблуждениям, угрожающим ее учению. Напомнив, что Церковь всегда противилась заблуждениям, а часто и осуждала их с крайнею строгостью, Папа подчеркнул, говорит нам Вильтген,[1] что теперь она предпочитает «применить лекарство милосердия вместо строгости. Она думает ответить потребностям настоящего времени путем выявления ценности своего учения, а не повторением осуждений».* И это не были только достойные сожаления слова, демонстрирующие к тому же очень расплывчатое мышление. Это была целая программа, выражающая пацифизм Собора.
Говорили, что надо установить мир с франкмасонами, мир с коммунистами, мир с протестантами. Надо, стало быть, покончить с этими непрекращающимися войнами, с этой постоянной враждой! Об этом, к тому же, говорил мне монсеньор Монтини, тогдашний субститут в Государственном Секретариате, когда во время одного из моих посещений Рима в пятидесятые годы я просил его об осуждении «Réarmement moral» [Нравственного перевооружения].** Он мне ответил: «Ах! Не надо всегда осуждать, всегда осуждать! Церковь может показаться мачехой!» Вот слова, которые сказал монсеньор Монтини, субститут папы Пия XII. Они еще у меня в ушах. Итак, больше ни осуждений, ни анафем! Пусть послышится хотя бы раз.
[1] Op. cit., p. 15.
* 11 октября 1962 г. Русский перевод по: Россия и Вселенская Церковь. 1962. No 4 f.sa». Г.. Я. - Прим. пер.
Тройной договор
«Франкмасоны, чего вы хотите? Чего вы просите у нас?» Таков вопрос, который кардинал Беа отправился задать в B'nai B'rith перед началом Собора. О встрече было возвещено во всех газетах Нью-Йорка, где она имела место. И франкмасоны ответили, чего они хотят: «Религиозной свободы», то есть уравнения всех религий. Не надо, чтобы Церковь называлась единственной истинной религией, единственным путем спасения, единственной, принятой Государством. Покончим с этими неприемлемыми привилегиями, и, стало быть, провозгласите религиозную свободу. Итак, они ее получили: это была «Dignitatis humanae».
«Протестанты, чего вы хотите? Чтобы вас удовлетворить? Чтобы мы могли молиться вместе?» И ответ был такой: «Измените ваш культ, уберите из него то, что мы не можем принять!» «Хорошо, — сказали им, — мы даже вызовем вас, когда будем разрабатывать литургическую реформу. Вы сформулируете ваши пожелания, и мы приспособим к вам наш культ». Итак, это случилось: это была Конституция о литургии «Sacrosanctum concilium», первый документ, принятый II Ватиканским Собором, давший принципы и детальную программу приспособления литургии к протестантству.[2] Затем был Новый Чин Мессы, утвержденный в 1969 г.
«Коммунисты, чего вы желаете? Чтобы мы имели счастье получить несколько представителей Русской Православной Церкви, несколько эмиссаров КГБ!» И условие, поставленное Московской Патриархией, было таково: «Не осуждайте коммунизм на Соборе, не говорите о нем!» (Я добавил бы: «В особенности не занимайтесь посвящением России Непорочному Сердцу Марии!»). И потом «демонстрируйте открытость и диалог с нами». И соглашение было заключено,[3] предательство свершилось: «Хорошо, мы не осудим коммунизм». Это было осуществлено буквально. Я сам, вместе с монсеньором де Пруэнша Сигаудом, подал секретарю Собора монсеньору Феличи петицию, подписанную 450 соборными Отцами, в которой содержалась просьба, чтобы Собор осудил коммунизм, самую ужасную технику рабства в истории человечества. Потом, когда ничего не произошло, я спросил, куда делось наше прошение. Его искали и, наконец, ответили мне с изумительной беззастенчивостью: «Ох, ваше прошение затерялось в ящике стола...».[4] И коммунизм не был осужден. Или, скорее, Собор, поставивший себе задачу распознавания «знамений времени» был Москвой осужден хранить молчание о наиболее очевидном и наиболее чудовищном из знамений этого времени! Ясно, что на II Ватиканском Соборе имело место соглашение с врагами Церкви, чтобы прекратить борьбу против них. Но это соглашение с дьяволом!
** «Réarmement moral» [Нравственное перевооружение] - организация, выступавшая за примирение различных религий. — Прим. пер.
[2]Принципы литургической революции действительно содержались в ней, но они были сформулированы таким образом, что оказались незамеченными для непосвященных.
[3] Между кардиналом Тиссераном, уполномоченным Папы Иоанна XXIII, и владыкой Никодимом [Ротовым], заключено в Меце в 1962 г. (см. «Itinéraires», апрель 1963 г., февраль 1964 г., июль —август 1984 г.).
[4]См. Wiltgen, p. 269-274.
Церковь поворачивается к Mipy
Пацифистский дух Собора представляется мне очень хорошо охарактеризованным самим папой Павлом VI в его выступлении на последнем публичном заседании II Ватиканского Собора 7 декабря 1965 г. Церковь и современный человек, Церковь и Mip, вот темы, к которым Собор подошел с новым взглядом, чудесно определенным здесь Павлом VI:
«Церковь Собора, воистину, не удовольствовалась размышлениями о своей собственной природе и об отношениях, соединяющих ее с Богом. Она также много занималась человеком. Человеком таким, каким он реально предстает в нашу эпоху. Человеком живым; человеком, полностью занятым собой; человеком, который не только делает себя центром всего, что имеет к нему отношение, но осмеливается считать себя принципом и конечной причиной всякой реальности...».
Здесь следует целое перечисление несчастий человека без Бога и несчастий его ложного величия, которое завершается так:
«... человек грешный и человек святой; и т. д.».
Я спрашиваю себя, в самом деле, что делает человек святой в конце этого нагромождения нечистот? ! Тем более что Павел VI резюмирует то, что он описал, говоря о светском и мiрском гуманизме:
«Наконец, светский и мiрской гуманизм предстал во весь свой ужасный рост и, в некотором смысле, бросил вызов Собору. Религия Бога, ставшего Человеком, встретилась с религией (ибо это одна из них) человека, делающего себя Богом. Потрясение, борьба, анафема? Это могло произойти, но этого не было. Старая история о Самаритянине явилась образцом духовности Собора. Его целиком охватило безграничное сочувствие. Открытие человеческих нужд (и они тем более велики, чем больше сыны земли возвышают себя) завладело вниманием нашего Собора. Признайте за ним хотя бы эту заслугу, вы, современные гуманисты, и познайте наш новый гуманизм: мы также, мы больше, чем кто-либо, обладаем культом человека».
Итак, вот это объясняет, наивным и лирическим, но при том ясным и ужасающим образом, что было не духом, но духовностью Собора: «безграничное сочувствие» к Mipcкомy человеку, к человеку без Бога! Если бы еще это было для того, чтобы поднять этого падшего человека, открыть ему его смертельные раны, облегчить эти раны действенным лекарством, исцелить его и привести в лоно Церкви, подчинить его Богу... Но нет! Это было для того, чтобы иметь возможность сказать мiру: ты видишь, Церковь также обладает культом человека.
Я, не колеблясь, утверждаю, что Собор осуществил поворот Церкви к Mipy. Я предоставляю вам подумать, кто был вдохновителем этой духовности. Достаточно вам вспомнить о том, кого Господь наш Иисус Христос называет Князем Mipa сего.(Ин.12,31) < /lj-cut>
